Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

Парфюмер за работой

Божественное лего

В то время как под моими окнами церковники захапали зелёную зону, где летом отдыхали люди, а зимой дети катались с горочки, и строят теперь там свой нахрен никому кроме полутора хромых бабок не сдавшийся лего-храм (вот этой зелёной зоны уже нет, на днях соберусь и вывешу снимки "было-стало"), я не могу не восхититься нежнейшим троллингом в исполнении Александра Невзорова.



На деле я ничего не имею против веры. Но я категорически против Церкви, особенно связанной с государством. Потому что в итоге получается вот такое. А наука, образование и культура рушатся на глазах. И старинные церкви, кстати, тоже; в Москве нет ни одной качественно отреставрированной :(

P.S. Ну и да, пока я не СМИ, имею право материться. Вот это - про высказывания мэра Казани и вообще креационизм - полный пиздец.
Парфюмер за работой

Как надуть кубический пузырь

А вот если вы, друзья, не покупаете (не выписываете, не читаете, не берёте у товарища) журнал «Популярная механика», вы поступаете очень неправильно. Потому что «Попмех» - это самый мегаофигенный журнал на всём постсоветском пространстве. В «Попмехе» работают люди, которые делают крутые штуки и не менее круто о них рассказывают.

Вот я, например, веду там в последнее время рубрику «Опыт», в которой делаю разные занимательные вещички своими руками. Уже столько сделал, что могу соревноваться с профессором Николя и устраивать шоу для детей, право слово :) Крутизна наших опытов в том, что их можно делать дома из штук, которые свободно продаются в магазинах. То есть ничего хитрого. Просто сходите в «Ашан» и повеселите ребёнка (или себя) вечером.

Короче, вы бегите в киоск за свежим «Попмехом», а я вам тут несколько запоздало расскажу, какой опыт делал для январского номера. Ну, что говорить, я научился надувать квадратные пузыри. Очень клёвая штука, между прочим.



Collapse ).

В этом посте я честно пиарю тех, кто помогал в этом страшном деле, все бренды настоящие и ничего мне за это не дали :) Фотки сделаны частично мной на мыльницу (те, где нет моей физиономии), а частично – уже профессиональным образом – Максом Балакиным. Минус кубических пузырей лишь в том, что оне не летают. Ну и ладно, зато выглядят прикольно.

В февральском номере я превращал воду в гель (номер ещё в продаже), а что делал в мартовском – не скажу (номер скоро будет в продаже).
Парфюмер за работой

56. Сонарное зрение Бена Андервуда

У мальчика по имени Бен не было глаз. Совсем не было – в прямом смысле. Их удалили хирургическим путём, когда Бену не исполнилось и трёх лет. Это был рак глаз, ретинобластома. До момента, когда я заинтересовался историей Бена, я не слышал о раке глаз как таковом. Это и в самом деле одна из наиболее редких форм онкологии. Сегодня её умеют излечивать без потери органов, но тогда иных путей помимо ампутации не было. Хотя наша история не об этом.
Когда Бен заходил в новое помещение, он громко цокал языком – и всё, больше ничего ему было не нужно. Он безошибочно садился на стул, брал предметы, мог даже напечатать текст на клавиатуре. Он видел всю комнату, вплоть до самого маленького предмета. А ещё он катался на скейтборде, постоянно щёлкая языком, и плавал в бассейне. Тростью он перестал пользоваться с шести лет.
Это называется сонарным зрением, и Бен был самым талантливым человеком из всех, обладающих подобной способностью.



Collapse )

Полный список предыдущих историй серии можно посмотреть в оглавлении моего Живого Журнала.

Парфюмер за работой

Смерть Телепузика

Приступ Вселенского Идиотизма был.

Квёлый, как большой желейный пудинг,
На подушках перед всей страной
Умирал последний телепузик,
Старенький, морщинистый, больной.
Он лежал, обвисли грустно уши,
Побледнел цветной комбинезон,
Тинки-Винки, ссохшаяся груша,
Завершал последний свой сезон.
А бывало – шли делишки в горку,
Честь была героям и хвала,
Их великолепная четвёрка
Детские сознания рвала.
Лихо избавляясь от пелёнок,
С пеной у оскаленного рта
Каждый недосмотренный ребёнок
Пульт от телевизора хватал
И включал, пока не отобрали,
Самый обожаемый канал,
На котором Дипси, По и Лялю
Честь имела пузизреть страна.

Первым умер Дипси. Алкоголик
Был он и отчасти наркоман.
Он страдал от пузиковых колик,
Норовил залезть в чужой карман,
Приставал и к По, и к Ляле даже,
Танцевал чечётку на столе,
Пил шампунь – и, наконец, однажды
От шампуни мирно околел.
После время Ляли наступило,
По любви пошла она в разнос,
Причитала, Дипси-Дипси, милый,
Целовала труп в холодный нос.
Тинки-Винки Лялю было жалко,
Он принёс ей блинчик, май и мир,
Но она повесилась на балке,
Угощенье выбросив в сортир.
Для того, чтоб заглушить обиду
И слезами не мочить кровать,
По свалить решила в Антарктиду –
Траурную вахту отбывать.
Как-то раз из дома выйдя рано,
По забыла взять с собой очки
И пропала где-то за бураном,
Снегом и осколками тоски.

Лирическое хоровое отступление:
…а я еду, а я еду за туманом,
За мечтами и за запахом тайги…


Вот и всё. Забыв о страшном грузе,
О собратьях, канувших в ничто,
Умирал последний телепузик,
Подводя прошедшему итог.
«Жизнь свою прожил, скажу, не зря я:
Подчинял себе и пап, и мам,
Щупальца везде распространяя
Нейролингвистических программ,
Я детей любил мультиканально,
Был им бог, родитель и кумир,
И сегодня свой аккорд финальный
Честно ретранслирую в эфир…»
Но не в этом дело, Тинки-Винки,
До свиданья, что тебя винить,
Ты всего лишь яркая картинка,
Тонкая оборванная нить.
Страшная секира пропаганды
Над детьми советскими висит –
Что ещё готовит нам команда
Вражеской конторы БиБиСи?..
Парфюмера ведут

На паперти

На паперти у любой церкви всегда околачивается огромное количество попрошаек всех мастей. Да и не только на паперти – просто у церковных дверей, монастырских ворот и даже часовенок. Их можно подразделить на типовые категории.
Самая гадостная категория – это алкаши. В основном, молодые. В Коломне у монастыря мы наблюдали избитую, помятую и пропитую насквозь пару мужиков лет 40 максимум (думаю, реально младше), которые «Христом-богом» умоляли подать им и сипели вслед «…храни вас Господь…» Эта категория мне омерзительна – я никогда и ни за что не подам алкашу ни копейки. Тем более, когда он молодой, у него есть руки и ноги и он может работать. Кирпичи таскать, блоки перекладывать, асфальт мести. Со временем алкаши стареют и превращаются в старых вонючих бомжей. Таким я тоже не подаю.

Молодые тётки с детьми меня тоже чудовищно раздражают. Отдай ребёнка в сад и иди работать, - хочется сказать. Иди продавай, мети, носи. Неквалифицированных рабочих мест – просто валом, на каждом углу. А они смотрят на тебя с ненавистью, мол, у меня ребёнок, подайте мне.
Не так давно мы стояли в очереди в кассу. Время работы кассы (вокзальной) уже подходило к концу, оставалось минут пять, но мы ещё успевали. Кассирша сказала мне: попросите, пожалуйста, за вами больше не занимать, а вставать в другую кассу. Я сказал это сначала одному дядьке, потом другому – они пошли в другие кассы. Подошла наша очередь. Мы покупали много билетов, минут на 5-10 работы, то есть даже зашкаливая за перерыв. В этот момент за мной встала некая мамаша с ребёнком. Немного чуркоподобная, но прилично одетая. «Попросили не занимать…» - сказал я. «А я с ребёнком!» - сказала она. Мы оформили 4 из 6 билетов (в разные точки, плюс поезда выбирали), и я ещё раз на всякий пожарный сказал мамаше: «Встаньте, пожалуйста, в другую кассу, тут уже перерыв, просили не занимать». «Я с ребёнком!» - ответила она. Ту же фразу сказала ей, высунувшись, кассирша. И получила тот же ответ. Конечно, касса закрылась перед мамашей, которая, матерясь, пошла в соседнюю.
Тут такой же принцип. Ребёнок = давление на жалость. А когда ты его рожала, о чём ты думала? Ты думала о том, что придётся стоять на паперти? Ты уже планировала использовать его в качестве козыря, не так ли? Ребёнок – это не козырь. Ты не становишься избранной и не приобретаешь ангельский статус. Поэтому этой категории я тоже не подаю.

Самая распространённая категория на паперти – это бабушки. Разные. Постарше, помладше, поприличнее, поободраннее.
Собственно, к чему я веду.
В Нижнем Новгороде около церкви (близ которой похоронен Кулибин, в Кулибинском парке) мы встретили бабушку. Бабушка была потёрта жизнью, у неё не было одного глаза, но в её поведении была какая-то забытая интеллигентность. Пока мы рассматривали и фотографировали могилу Кулибина, бабушка старательно рассказывала нам о том, что некогда тут было полноценное кладбище, которое в 30-е годы уничтожили, только могилу великого изобретателя не тронули, а теперь на костях дома строят, и когда фундамент делали, море костей извлекли. И о Кулибине – кем был, что создавал. На деле – две странички из учебника истории, ничего особенного. Но скажу честно – впервые в жизни дал денег на паперти, и даже теперь жалею, что мало дал. Потому что бабушка не праздно стоит «господом-богом-молю», а делает то, что может делать. Молодец, вот честно.
Ведь у каждой церкви своя история, свой путь. Он в 99% случаев имеет свои занимательные стороны, обрастает удивительными фактами, пахнет кровью, вином и потом. И ладаном.

Я считаю так. Прицерковных бабушек (не алкашей, не бомжей и не мамаш) нужно поставить хотя бы на маленькое государственное довольствие. Дать им две странички – историю этой конкретной церкви, этого конкретного кладбища, часовни, района, парка. И путь рассказывают туристам, которые подходят и фотографируют. И турист больше подаст, и от государства хлеб будет. И бабушки будут при деле.
Кроме того, постоянно стоя в одном месте, человек как-то автоматически начинает знать о нём всё. От того, в каком углу тут бывал Пётр I, до того, в каком углу расстреляли последнего настоятеля в 30-е годы.
Вот так.
Парфюмер выливает духи

О детской литературе

Все книги, которые взрослые считают детскими, можно разделить на две основные категории – для детей и про детей. Например, книжка «Незнайка в Солнечном Городе» - и для детей, и про них. Ребёнку эту книгу читать занимательно и весело, а взрослому как-то не слишком интересно. Конечно, сейчас найдётся комментатор, который скажет, что до сих пор перечитывает «Незнайку» по три раза в месяц, но я ему сразу отвечу: вы – редкое исключение.
Многие взрослые не понимают, что между книгами для детей и про детей есть разница. Это черта присуща, пожалуй, только советским взрослым и детям, которые родились у советских взрослых, то есть где-то до 1991 года.

Collapse )
Парфюмера ведут

Ощущение террора.

Да пусть там люди, пусть они для кого-то другого милые и добрые, пусть у них и дети, и виноград. И пусть я за это попаду в ад. Но честное слово, как светло и ярко гореть в аду, если твою душу выпили до дна, и уже совсем нечего терять! (c) Леонид Каганов.

Я чувствую: кровь вскипает и рвёт артерии,
Подкожный, почти что римский, водопровод.
Смириться нужно – но с такими потерями
Смириться может разве что идиот.
Рождается новый жанр: слепая стенопись,
Перфоманс, пробуждающий, точно «Burn» -
Я чувствую, как во мне закипает ненависть,
Мой внутренний мистер Хайд, сверхразведчик Борн.

И кто-то по «Фэшн-ТиВи» продаёт нам кружева,
Оборочки, финтифлюшечки и гламур:
Но мне наплевать: достаю из схрона оружие,
Бросай арбалет на пол, паскудный Амур.
И руки за головы, все вы – руки за головы,
Лежать на земле и не двигаться, носом – в пол.
Нет требований, переговорщик, заткни свой колокол,
Я просто хочу убивать, вот и весь гандбол.

Подайте мне глобус и ластик подайте с лезвием,
Подайте мне радиоточку, телеэкран.
Раз целые страны мне кажутся бесполезными:
Так я бы сейчас же и стёр несколько стран.
Пусть дети там, виноград, машиностроение,
Наука, культура и счастье – хоть сотню раз.
Но весь этот улей, табор, шабаш, роение –
Всё это нужно стирать, стирать, стирать.

Стирать их довольных пап на красивых «Крайслерах»,
Стирать их дородных мам и тупых детей,
Стирать их суды, магазины, «Плейбои», «Хастлеры»,
Стирать их Солнце, оставить их в темноте.
Отправить к ним океаны, торнадо, молнии,
Залить их страну раскалённым красным свинцом,
Стереть их, но чтоб заметили и запомнили
В последний момент ненавидящее лицо.

Прощай. Ты умрёшь сегодня под этим ластиком,
Прости, но тебе неподвластны миры, мой друг.
Будь счастлива фактом (нет-нет, это не фантастика),
Что ты умираешь от самых любимых рук.
Ворвутся солдаты, но нет террориста более,
Они опоздают: полглобуса – пустота.
Последним движением в белое-белое поле я
Стираю себя.
И совесть моя – чиста.

Парфюмера ведут

СОЧИНЕНИЕ ПО КАРТИНКЕ ДЛЯ ДЕВЯТОГО КЛАССА

Мальчик играет, конечно, в мячик, мальчик от девочек мячик прячет, если найдут эти дуры мячик, бросят в соседский терновый куст. Мальчик ушёл далеко от дома, местность не очень-то и знакома, но по неписанному закону думает мальчик: “Сейчас вернусь”. Мячик цветной и живой почти что, праздник для радостного мальчишки, в первом составе у “Боавишты” или, на крайность, у “Спартака”. Гол – аплодируют все трибуны, гол – и ревёт стадион безумно, уно моменто, всего лишь уно, слава настолько уже близка. Воображенье ему рисует: все вратари перед ним пасуют, он переигрывает вчистую всех Канисаресов на земле. Он – нападающий от рожденья, через защиту промчавшись тенью, сеет в соперниках он смятенье, кубки красуются на столе. Мяч улетает куда-то дальше, через дорогу, пожалуй, даже. В следующий раз-то он не промажет, хитрый кручёный – его секрет. Мальчик бежит за мячом вприпрыжку, не замечая машину, слишком быстро летящую на мальчишку. В этот момент замирает вре...

Мама готовит обед на кухне, рыбе два дня: не сварить – протухнет, после, закончив, устало рухнет, будет смотреть по ТВ кино. Пахнет едой и чуть-чуть духами, пульт управления под руками, что по другой, например, программе, тоже какое-то “Мимино”. Рыба всё варится, время длится, ночью без мужа давно не спится, хочется днём на часок забыться, чтобы ни звука и темнота, только никак, ни секунды больше, нужно успеть на работу, боже, строже к себе – да куда уж строже, слышите, это я вам, куда? Ночью – сиделкой, а днём – на баре, маму любая работа старит, тут о каком уж мечтать загаре, губы накрасить – минута есть. В маму внезапно стреляет током, что-то сынишка гуляет долго, в ней просыпается чувство долга, тяжек, поди, материнский крест. Мама выходит, подъезд свободен, улица тоже пустует вроде, мама кричит, мол, ты где, Володя, быстро темнеет в пустом дворе. Мамы ведь чувствуют, где их дети: что-то не так, это чует сердце, что-то не то, ощущенье смерти. В этот момент застывает вре...

Виктор сегодня почти доволен, утром пришло sms от Оли, Оля свободна: в бистро, в кино ли, это неважно, но мы пойдём. Виктор влюблён, как мальчишка глупый, зеркалу поутру скалит зубы, носит букеты размером с клумбу, ждёт у окна её под дождём. Виктор на съёмной живёт квартире, классно стреляет в соседнем тире, Виктору двадцать, кажись, четыре, молод, подтянут, вполне умён. Вот, на неделе купил машину, планы на отпуск теперь большие, ехать с друзьями в Париж решили, Олю, возможно, с собой возьмём. Радио бьёт танцевальный ритм, Виктор пьёт пиво с довольным видом, надо себя ограничить литром: всё-таки ехать потом домой. Друг говорит: погоди, останься, скоро начнутся такие танцы, Оля заждётся, поеду, братцы. “Оля, - смеются, - о боже мой!” Виктор садится за руль нетрезвым, скорость он любит, признаться честно, медленно ехать – неинтересно, если ты быстр – то ты в игре. Виктор себя ощущает мачо, красный мустанг по дороге скачет, тут выбегает на трассу мальчик. В этот момент замирает вре...

Время застыло и стало магмой, патокой, мёдом и кашей манной, чем-то таким безусловно странным, вязко-текучим, пустым на вкус. Время расселось в удобном кресле, время не знает “когда” и “если”, так как все эти “когда” и “если” пахнут не лучше, чем старый скунс. Если мальчишка не бросит мячик, мячик, естественно, не ускачет, мама, естественно, не заплачет, так, отругает, и это всё. Если водитель не выпьет пива, Оля не будет слегка игрива, сложится паззл вполне красиво: жулик наказан, Малыш спасён. Время не знает, на что решиться, вроде не хочется быть убийцей, только надолго остановиться – это неправильно, сто пудов. Там ведь немного, не больше метра, хуже для паузы нет момента, тут уж какие эксперименты, чуть с поводка – и уже готов.

Здравствуйте, дети. Себя устроив в шкуре любого из трёх героев, пишем об этом красивым строем, на сочинение – полчаса. Пишем, пожалуйста, аккуратно, буквы желательно, чтобы рядно, почерк красиво, легко, нарядно, так, чтобы радовались глаза. Мальчик застыл в двух шагах от смерти, Виктор не видит его – поверьте, маме – бумажка в простом конверте, пишем об этом сквозь “не могу”. Пишем о том, что ни дня покоя, пишем о том, что мы все – изгои.

Если рискнёшь написать другое – я у тебя в долгу.
Парфюмер за работой

И снова о глобальном конце света: графомания жжёт!

Товарищи! Наступил глобальный пипец, поверьте мне. Знамя самого хренового поэта, который присылал мне стихи на рецензию, перехвачено! Многопалубные трусы (помните, да?) и ворона, печально взирающая на меня из окна (тоже было как-то, ага?) нервно курят в сторонке перед товарищем по имени Е.Кручинин. Есть закономерность: чем хуже поэт пишет, тем больше произведений он присылает. Этот не постеснялся: он прислал мне по максимуму – 10 стихотворений, самое маленькое из которых – в 22 строки, а самое длинное – 69. В среднем – около 40. Я прочитал их, да. Но рецензировать произведения, в которых смысла не имеет ни одна строка – этого я не смог сделать. Я честно отрецензировал одно, а потом написал длинную пространную лекцию, суть которой сводилась (довольно вежливо) к тому, что не стоит портить бумагу. Стандартная фраза “писать не бросай”, правда, в моём отчёте фигурировала.
А вот теперь привожу 4 (четыре) примера того, что мне приходится читать и рецензировать. Без комментариев. Орфография и синтаксис автора сохранены.

Collapse )

Спросите меня, как я не сошёл с ума, читая это. А я не сошёл, я ещё держусь!..