Category: дети

Парфюмер за работой

Pulitzer Prize for Feature Photography 1973: другие ракурсы

А мы с вами, друзья, снова заглянем в анналы Пулитцеровской премии. На этот раз в 1973 год, в номинацию Pulitzer Prize for Feature Photography. Суть в том, что в 1968 году единственная фотономинация Pulitzer Prize for Photography была разделена на две – на художественную (о ней и идёт речь) и на новостную. Согласитесь – это разные принципы. Задача новостника – поймать сенсацию (таким был, например, кадр, на котором Джек Руби убивает Освальда), а фотохудожника – отразить что-то, не привязанное ко времени. Вечность, что ли.
В общем, в 1973 году Pulitzer Prize for Feature Photography получил американский фотограф Брайан Лэнкер за снимок, известный под названием Moment of Life («Момент жизни»). На снимке женщина считанные секунды назад родила ребёнка, ещё пуповина не перерезана, и счастье на её лице всё ещё пересекается с болью. Сильный момент.



Но, как нетрудно догадаться, за снимком есть история. Во-первых, Moment of Life – это целая серия фотографий. А во-вторых, через несколько лет Брайан Лэнкер женился на этой женщине.

Collapse )

Вот такая окружающая фотографию история любви. По-моему, очень настоящая.
Парфюмер за работой

Как надуть кубический пузырь

А вот если вы, друзья, не покупаете (не выписываете, не читаете, не берёте у товарища) журнал «Популярная механика», вы поступаете очень неправильно. Потому что «Попмех» - это самый мегаофигенный журнал на всём постсоветском пространстве. В «Попмехе» работают люди, которые делают крутые штуки и не менее круто о них рассказывают.

Вот я, например, веду там в последнее время рубрику «Опыт», в которой делаю разные занимательные вещички своими руками. Уже столько сделал, что могу соревноваться с профессором Николя и устраивать шоу для детей, право слово :) Крутизна наших опытов в том, что их можно делать дома из штук, которые свободно продаются в магазинах. То есть ничего хитрого. Просто сходите в «Ашан» и повеселите ребёнка (или себя) вечером.

Короче, вы бегите в киоск за свежим «Попмехом», а я вам тут несколько запоздало расскажу, какой опыт делал для январского номера. Ну, что говорить, я научился надувать квадратные пузыри. Очень клёвая штука, между прочим.



Collapse ).

В этом посте я честно пиарю тех, кто помогал в этом страшном деле, все бренды настоящие и ничего мне за это не дали :) Фотки сделаны частично мной на мыльницу (те, где нет моей физиономии), а частично – уже профессиональным образом – Максом Балакиным. Минус кубических пузырей лишь в том, что оне не летают. Ну и ладно, зато выглядят прикольно.

В февральском номере я превращал воду в гель (номер ещё в продаже), а что делал в мартовском – не скажу (номер скоро будет в продаже).
Парфюмер за работой

56. Сонарное зрение Бена Андервуда

У мальчика по имени Бен не было глаз. Совсем не было – в прямом смысле. Их удалили хирургическим путём, когда Бену не исполнилось и трёх лет. Это был рак глаз, ретинобластома. До момента, когда я заинтересовался историей Бена, я не слышал о раке глаз как таковом. Это и в самом деле одна из наиболее редких форм онкологии. Сегодня её умеют излечивать без потери органов, но тогда иных путей помимо ампутации не было. Хотя наша история не об этом.
Когда Бен заходил в новое помещение, он громко цокал языком – и всё, больше ничего ему было не нужно. Он безошибочно садился на стул, брал предметы, мог даже напечатать текст на клавиатуре. Он видел всю комнату, вплоть до самого маленького предмета. А ещё он катался на скейтборде, постоянно щёлкая языком, и плавал в бассейне. Тростью он перестал пользоваться с шести лет.
Это называется сонарным зрением, и Бен был самым талантливым человеком из всех, обладающих подобной способностью.



Collapse )

Полный список предыдущих историй серии можно посмотреть в оглавлении моего Живого Журнала.

Парфюмер за работой

Смерть Телепузика

Приступ Вселенского Идиотизма был.

Квёлый, как большой желейный пудинг,
На подушках перед всей страной
Умирал последний телепузик,
Старенький, морщинистый, больной.
Он лежал, обвисли грустно уши,
Побледнел цветной комбинезон,
Тинки-Винки, ссохшаяся груша,
Завершал последний свой сезон.
А бывало – шли делишки в горку,
Честь была героям и хвала,
Их великолепная четвёрка
Детские сознания рвала.
Лихо избавляясь от пелёнок,
С пеной у оскаленного рта
Каждый недосмотренный ребёнок
Пульт от телевизора хватал
И включал, пока не отобрали,
Самый обожаемый канал,
На котором Дипси, По и Лялю
Честь имела пузизреть страна.

Первым умер Дипси. Алкоголик
Был он и отчасти наркоман.
Он страдал от пузиковых колик,
Норовил залезть в чужой карман,
Приставал и к По, и к Ляле даже,
Танцевал чечётку на столе,
Пил шампунь – и, наконец, однажды
От шампуни мирно околел.
После время Ляли наступило,
По любви пошла она в разнос,
Причитала, Дипси-Дипси, милый,
Целовала труп в холодный нос.
Тинки-Винки Лялю было жалко,
Он принёс ей блинчик, май и мир,
Но она повесилась на балке,
Угощенье выбросив в сортир.
Для того, чтоб заглушить обиду
И слезами не мочить кровать,
По свалить решила в Антарктиду –
Траурную вахту отбывать.
Как-то раз из дома выйдя рано,
По забыла взять с собой очки
И пропала где-то за бураном,
Снегом и осколками тоски.

Лирическое хоровое отступление:
…а я еду, а я еду за туманом,
За мечтами и за запахом тайги…


Вот и всё. Забыв о страшном грузе,
О собратьях, канувших в ничто,
Умирал последний телепузик,
Подводя прошедшему итог.
«Жизнь свою прожил, скажу, не зря я:
Подчинял себе и пап, и мам,
Щупальца везде распространяя
Нейролингвистических программ,
Я детей любил мультиканально,
Был им бог, родитель и кумир,
И сегодня свой аккорд финальный
Честно ретранслирую в эфир…»
Но не в этом дело, Тинки-Винки,
До свиданья, что тебя винить,
Ты всего лишь яркая картинка,
Тонкая оборванная нить.
Страшная секира пропаганды
Над детьми советскими висит –
Что ещё готовит нам команда
Вражеской конторы БиБиСи?..
Парфюмера ведут

На паперти

На паперти у любой церкви всегда околачивается огромное количество попрошаек всех мастей. Да и не только на паперти – просто у церковных дверей, монастырских ворот и даже часовенок. Их можно подразделить на типовые категории.
Самая гадостная категория – это алкаши. В основном, молодые. В Коломне у монастыря мы наблюдали избитую, помятую и пропитую насквозь пару мужиков лет 40 максимум (думаю, реально младше), которые «Христом-богом» умоляли подать им и сипели вслед «…храни вас Господь…» Эта категория мне омерзительна – я никогда и ни за что не подам алкашу ни копейки. Тем более, когда он молодой, у него есть руки и ноги и он может работать. Кирпичи таскать, блоки перекладывать, асфальт мести. Со временем алкаши стареют и превращаются в старых вонючих бомжей. Таким я тоже не подаю.

Молодые тётки с детьми меня тоже чудовищно раздражают. Отдай ребёнка в сад и иди работать, - хочется сказать. Иди продавай, мети, носи. Неквалифицированных рабочих мест – просто валом, на каждом углу. А они смотрят на тебя с ненавистью, мол, у меня ребёнок, подайте мне.
Не так давно мы стояли в очереди в кассу. Время работы кассы (вокзальной) уже подходило к концу, оставалось минут пять, но мы ещё успевали. Кассирша сказала мне: попросите, пожалуйста, за вами больше не занимать, а вставать в другую кассу. Я сказал это сначала одному дядьке, потом другому – они пошли в другие кассы. Подошла наша очередь. Мы покупали много билетов, минут на 5-10 работы, то есть даже зашкаливая за перерыв. В этот момент за мной встала некая мамаша с ребёнком. Немного чуркоподобная, но прилично одетая. «Попросили не занимать…» - сказал я. «А я с ребёнком!» - сказала она. Мы оформили 4 из 6 билетов (в разные точки, плюс поезда выбирали), и я ещё раз на всякий пожарный сказал мамаше: «Встаньте, пожалуйста, в другую кассу, тут уже перерыв, просили не занимать». «Я с ребёнком!» - ответила она. Ту же фразу сказала ей, высунувшись, кассирша. И получила тот же ответ. Конечно, касса закрылась перед мамашей, которая, матерясь, пошла в соседнюю.
Тут такой же принцип. Ребёнок = давление на жалость. А когда ты его рожала, о чём ты думала? Ты думала о том, что придётся стоять на паперти? Ты уже планировала использовать его в качестве козыря, не так ли? Ребёнок – это не козырь. Ты не становишься избранной и не приобретаешь ангельский статус. Поэтому этой категории я тоже не подаю.

Самая распространённая категория на паперти – это бабушки. Разные. Постарше, помладше, поприличнее, поободраннее.
Собственно, к чему я веду.
В Нижнем Новгороде около церкви (близ которой похоронен Кулибин, в Кулибинском парке) мы встретили бабушку. Бабушка была потёрта жизнью, у неё не было одного глаза, но в её поведении была какая-то забытая интеллигентность. Пока мы рассматривали и фотографировали могилу Кулибина, бабушка старательно рассказывала нам о том, что некогда тут было полноценное кладбище, которое в 30-е годы уничтожили, только могилу великого изобретателя не тронули, а теперь на костях дома строят, и когда фундамент делали, море костей извлекли. И о Кулибине – кем был, что создавал. На деле – две странички из учебника истории, ничего особенного. Но скажу честно – впервые в жизни дал денег на паперти, и даже теперь жалею, что мало дал. Потому что бабушка не праздно стоит «господом-богом-молю», а делает то, что может делать. Молодец, вот честно.
Ведь у каждой церкви своя история, свой путь. Он в 99% случаев имеет свои занимательные стороны, обрастает удивительными фактами, пахнет кровью, вином и потом. И ладаном.

Я считаю так. Прицерковных бабушек (не алкашей, не бомжей и не мамаш) нужно поставить хотя бы на маленькое государственное довольствие. Дать им две странички – историю этой конкретной церкви, этого конкретного кладбища, часовни, района, парка. И путь рассказывают туристам, которые подходят и фотографируют. И турист больше подаст, и от государства хлеб будет. И бабушки будут при деле.
Кроме того, постоянно стоя в одном месте, человек как-то автоматически начинает знать о нём всё. От того, в каком углу тут бывал Пётр I, до того, в каком углу расстреляли последнего настоятеля в 30-е годы.
Вот так.
Парфюмер за работой

Дочери Маргарет Гарнер

Авраам Линкольн чтится американцами подобно Мессии. В общем, есть за что. И в самом деле, именно при его правлении США покинул один из самых страшных и жестоких институтов в истории человечества – институт рабства. Но с другой стороны, Линкольн оказался в нужном месте в нужное время и стал во многом естественным инструментом истории. Уже в 1850-е годы ситуация была накалена до предела. У рабов появлялись свои герои, происходили массовые восстания и побеги – до падения института рабства оставалось немного.
Герои были разными. Одной из самых известных героинь стала Маргарет Гарнер (Margaret Garner) по кличке «Пегги». Она не была негритянкой в полном смысле этого слова, скорее, мулаткой. Её матерью была рабыня по имени Присцилла с плантаций Мэпплвуд, Бун Каунти, штат Кентукки. А вот отцом Маргарет был сам Джон Поллард Гэйнс (John Pollard Gaines), владелец плантации. Присцилла прислуживала в доме, а Джон был единственным мужчиной – белым мужчиной в округе. И Маргарет родилась мулаткой, но – в рабстве.
Впрочем, речь не о матери Маргарет. Речь – о её дочерях.



Collapse )

Список предыдущих серий:

Пулемёт Антонины Макаровой, Alter ego Джеймса Типтри-младшего, Соавтор Роберта Штильмарка, Патологии Джозефа Меррика, Боевая подруга Марии Октябрьской, Набат Александра Соболева, Пять дней Иоанна I, Удивительный дар Зеры Колберна, Аэроплан Энтони Ролта, Мрачное воскресенье Режё Шереша, Непростое детство Уильяма Стоунхэма, Жизнь и смерть Роальда Мандельштама, Трон Дьёрдя Дожи, Две гонки Пьера Левега, Любовь Карла Танцлера

Парфюмера ведут

Девочки

Обратная сторона «Сильвии и Кристины», наверное. Ничего хорошего всё равно не пишется.

…А вот мои девочки – красивые, точно куклы, я, верно, их балую – пусть вырастут недотроги,
По первому зову, по рёву всегда иду к ним: ревущие дети бессовестны и жестоки,
И я одеваю их в платьица от «Версаче», и я наливаю им сладкой и вредной «Колы»,
Отцу-одиночке непросто – а как иначе, об этом молчат, к сожалению, все законы.
Девчонки болеют – я тут же бегу в аптеку, девчонки скучают – включаю им телесказку,
Кому в мои годы – всё бары да дискотеки, а мне – куклы «Барби», фломастеры и раскраски.
Красивые девочки, можно сказать, близняшки, хотя между ними два года, два года с лишним,
Цветные пальтишки, сердечки на белых чашках, у каждой кроватки – черешни, айва и вишни.
И я б не работал, но всё же нужна работа – я балую их, и немалого это стоит,
Работа – рутина, источник моих доходов, но это пустое, работа всегда – пустое.
А дома – они меня ждут и смеются вместе, и вместе едят, и глядят на меня с улыбкой,
Я – лучший отец, в этом нету ни грамма лести, мои золотые, любимые мои рыбки.

Приходят другие. На улице – пусто, голо. Другие молчат, быстро пишут в своих блокнотах,
Я рвусь к своим детям. Меня прижимают к полу. Они говорят. Обо мне, вероятно, что-то.
Уносят детей. Отпустите, гнусные морды! Они же живые, они меня любят, любят!..

Они отвечают: мёртвые, слышишь, мёртвые. И почему-то говорят обо мне: ублюдок.

Парфюмера ведут

Ощущение террора.

Да пусть там люди, пусть они для кого-то другого милые и добрые, пусть у них и дети, и виноград. И пусть я за это попаду в ад. Но честное слово, как светло и ярко гореть в аду, если твою душу выпили до дна, и уже совсем нечего терять! (c) Леонид Каганов.

Я чувствую: кровь вскипает и рвёт артерии,
Подкожный, почти что римский, водопровод.
Смириться нужно – но с такими потерями
Смириться может разве что идиот.
Рождается новый жанр: слепая стенопись,
Перфоманс, пробуждающий, точно «Burn» -
Я чувствую, как во мне закипает ненависть,
Мой внутренний мистер Хайд, сверхразведчик Борн.

И кто-то по «Фэшн-ТиВи» продаёт нам кружева,
Оборочки, финтифлюшечки и гламур:
Но мне наплевать: достаю из схрона оружие,
Бросай арбалет на пол, паскудный Амур.
И руки за головы, все вы – руки за головы,
Лежать на земле и не двигаться, носом – в пол.
Нет требований, переговорщик, заткни свой колокол,
Я просто хочу убивать, вот и весь гандбол.

Подайте мне глобус и ластик подайте с лезвием,
Подайте мне радиоточку, телеэкран.
Раз целые страны мне кажутся бесполезными:
Так я бы сейчас же и стёр несколько стран.
Пусть дети там, виноград, машиностроение,
Наука, культура и счастье – хоть сотню раз.
Но весь этот улей, табор, шабаш, роение –
Всё это нужно стирать, стирать, стирать.

Стирать их довольных пап на красивых «Крайслерах»,
Стирать их дородных мам и тупых детей,
Стирать их суды, магазины, «Плейбои», «Хастлеры»,
Стирать их Солнце, оставить их в темноте.
Отправить к ним океаны, торнадо, молнии,
Залить их страну раскалённым красным свинцом,
Стереть их, но чтоб заметили и запомнили
В последний момент ненавидящее лицо.

Прощай. Ты умрёшь сегодня под этим ластиком,
Прости, но тебе неподвластны миры, мой друг.
Будь счастлива фактом (нет-нет, это не фантастика),
Что ты умираешь от самых любимых рук.
Ворвутся солдаты, но нет террориста более,
Они опоздают: полглобуса – пустота.
Последним движением в белое-белое поле я
Стираю себя.
И совесть моя – чиста.

Парфюмер за работой

И снова о глобальном конце света: графомания жжёт!

Товарищи! Наступил глобальный пипец, поверьте мне. Знамя самого хренового поэта, который присылал мне стихи на рецензию, перехвачено! Многопалубные трусы (помните, да?) и ворона, печально взирающая на меня из окна (тоже было как-то, ага?) нервно курят в сторонке перед товарищем по имени Е.Кручинин. Есть закономерность: чем хуже поэт пишет, тем больше произведений он присылает. Этот не постеснялся: он прислал мне по максимуму – 10 стихотворений, самое маленькое из которых – в 22 строки, а самое длинное – 69. В среднем – около 40. Я прочитал их, да. Но рецензировать произведения, в которых смысла не имеет ни одна строка – этого я не смог сделать. Я честно отрецензировал одно, а потом написал длинную пространную лекцию, суть которой сводилась (довольно вежливо) к тому, что не стоит портить бумагу. Стандартная фраза “писать не бросай”, правда, в моём отчёте фигурировала.
А вот теперь привожу 4 (четыре) примера того, что мне приходится читать и рецензировать. Без комментариев. Орфография и синтаксис автора сохранены.

Collapse )

Спросите меня, как я не сошёл с ума, читая это. А я не сошёл, я ещё держусь!..