April 10th, 2010

Парфюмера ведут

Возвращение

С известных полотен, из белых квадратов кроссворда, с потёртых страниц, с гобеленов на серых стенах спускается в новую Францию Генрих Четвёртый и смотрит угрюмо, во что превратилась страна. Он видит безвластие, пошлость, доносы, поклёпы, он видит не то, что хотел бы – и это сигнал к тому, чтобы снова вернуться обратно в Европу, сжимая в стальном кулаке торгашей и менял, тяжёлой ступнёй прижимая к земле президентов и кости министров стальными зубами дробя – вернуться в Париж. В Копенгаген. В Вестминстер. В Сорренто. Вернуться туда, где давно ожидают тебя.

И ты возвращайся, мой друг, ты вполне ожидаем в десятке-другом городов, не считая Москвы: взывают к тебе дребезжащие ночью трамваи и насмерть завязшие в камне подъездные львы, тебя ожидают печальные кариатиды, несущие тяжесть столетий на хрупких плечах. Раз имя твоё засветилось в анонсах и титрах, будь добрым теперь за известность свою отвечать. Когда бы ты был просто пешкой на шахматном блюде, печальным солдатом с одной оловянной ногой, тогда бы ты мог оставаться в тепле и уюте, сидеть на трофейных харчах – но ты был бы другой. А ты настоящий успел превратиться в легенду, в объект поклонения, в лучшую бомбу для масс. Вернись в Петербург. В Братиславу. В Рейкьявик. В Сорренто. Ты нужен не где-нибудь, друг мой, а здесь и сейчас.

И вы возвращайтесь, любимцы рабочих предместий, из мраморных комнат – в лачуги, откуда пришли, из мира продажной любви и рассчитанной лести обратно к крошащимся комьям бесплодной земли. Здесь звёздное небо – не смог, как в промышленном центре, здесь сложные женщины, стойкие к вашим деньгам, и это бесценно, настолько, собратья, бесценно, что стоит упасть к их изящным точёным ногам. Дорога обратно не стоит ни пенса, ни цента, ни выстрела в воздух, ни взгляда Венеры в мехах – вернитесь в Марсель. В Бужумбуру. В Тирасполь. В Сорренто. Дорога свободна, погода на редкость тиха.

А я не вернусь. Никуда, никогда, ниоткуда. На выкрики всех пустобрехов отвечу: нельзя. Чума и проказа – полезней, чем просто простуда; враги несомненно важнее, чем даже друзья. Я лучше наделаю новых прекрасных ошибок, я сделаю что-то не то и, конечно, не так, пройду через сотню Гунибов, Цзиньчжоу и Шипок – везде проиграю и буду, как раньше, дурак, и слово своё променяю на хлеб и на воду, на место у печки, на чей-то закадровый смех, на то, чтобы каждое утро – другая погода, трава в январе, а в июле – серебряный снег. И линия жизни ползёт по руке эвольвентой, куда ни смотри – отовсюду растут города. Я еду в Бангкок. В Тегеран. В Хониару. В Сорренто. Я там не бывал – и поэтому еду туда.

Парфюмера ведут

Памяти Леха Качиньского

Как меня раздражают разговоры о том, что всё - заговор. Что кого-то взорвали, убили, и это всё ФСБ с ЦРУ напополам, и цель - обезглавить Польшу. Это не частный случай - каждая заметная трагедия сопровождается подобными домыслами. Упал самолёт, погибли люди - этого мало? У них жёны, дети, родители, братья были, кстати.

Итак, самолёт взлетает вверх. Кто находится в нём?
Один президент по имени Лех, один его мажордом,
Одна супруга, министров - два и трое военных лиц...
Но "Ту", прорезав туман едва, камнем падает вниз.

Итак, самолёт ныряет вниз. Что нам это даёт?
Отличный повод из-за кулис открыть свой зубастый рот,
Сказать, что заговор, что война, спецслужбы полить дерьмом,
Сказать, что это, мол, так и на - всем, кто летел на нём.

Конечно, это самарский завод в аварии виноват,
Вперёд, инженеров его на дзот, и может быть, сразу в ад.
Не можешь думать - иди мети, тут дворников недочёт,
А ты закончил своё МАТИ - и строить, блин, самолёт.

А может, страшный какой бандит министров решил скосить
И бомбу он примотал к груди, и спрятался под шасси.
Возможно, это глава ФСБ. А может быть, ЦРУ:
Тут А и Б на одной трубе в глубинах рублёвых руд.

Ну ладно. Собственно, кто о чём - опасно летать, друзья,
Тревожно в небе и горячо и, молниями грозя,
Оно не смотрит, кто на верхах, а кто - дрожащая тварь,
Мы все для неба - одна труха, один разменный товар.

Доброе утро. Взлетает вверх какой-либо самолёт.
В нём - президент по имени Лех, супруга, солдат, пилот.
Мне кажется, стоит забыть чины, заслуги и прочий класс,

А просто помнить, что все равны.
И небо отпустит нас.